Продолжение моего авторского перевода глав из книги американского медиа-исследователя, аналитика-международника Доминика Базулто «Russophobia. How Western Media Turns Russia into the Enemy».
Часть первая — тут.
О западной пропаганде в России
Позитивное послание, которое Запад когда-то адресовал России в последние годы холодной войны — демократия, свобода, уважение к человеческому достоинству, — было заменено резко негативным месседжем, поощряющим конфронтацию, а не вовлечённость.
Вместо того чтобы рассказывать россиянам о том, как хорошо обстоят дела в Америке, новая стратегия, похоже, заключается в том, чтобы рассказывать россиянам, насколько всё плохо в их собственной стране. В результате для многих на Западе Россия превратилась в карикатурную злую империю. Согласно этой логике, в России всё — дерьмо, повсюду в России холодно и мрачно, а каждый россиянин — молодой или старый — либо глуп, либо беден (а чаще всего и то и другое). А любой, кто возглавляет такую страну, по определению должен быть автократичным, авторитарным бандитом.
Возьмём, к примеру, стендап Луи Си Кея о России, который стал вирусным в 2015 году. Это десятиминутный поток шуток о его отпуске в постсоветской России. Он начинает с комментариев о том, насколько глупы были русские, построив Москву посреди леса, а затем перечисляет целую литанию депрессивных вещей о России — загадочных официантов, мерзких уличных мальчишек, бродящих по ночным улицам, и детали физически подавляющей планировки Москвы (включая сверхширокие проспекты, чтобы ракеты могли свободно перемещаться к Красной площади и обратно, и станции метро, которые, кажется, бесконечно уходят вниз, в подземный мир). Он утверждает, что последние 25 лет в России представляли собой, по сути, одну непрерывную цепь страданий. Точная дата даже не имеет значения, потому что Россия, Советский Союз — какая разница? Плохие шутки о России и «забавные» персонажи из «Симпсонов» заменили любой сколько-нибудь осмысленный диалог с Россией.
В какой-то момент Запад перестал пытаться обращаться к реальным, обычным людям в России с позитивным, обнадёживающим посланием. Вместо этого он сосредоточился на попытках понравиться крайне узкому срезу англоязычного, получившего западное образование креативного класса в России, который, как он считает, является лучшим рычагом для вытеснения Путина из власти. Новый фокус, по-видимому, заключается в том, чтобы убедить этот один процент россиян в том, что их страна стала объектом глобального посмешища. В результате Запад прославляет таких людей, как Гарри Каспаров — человека, который в современной России, по сути, не имеет влияния. Но поскольку он готов в крупном масштабе транслировать негативное послание Запада, его охотно принимают на страницах американских газетных колонок.
Кого New York Times наняла для уничтожающей критики России аккурат ко Дню Победы в 2015 году (одному из самых важных дней в году для россиян — сразу после Нового года и 8 марта)? Российского писателя Михаила Шишкина, и он написал предсказуемо депрессивный текст о том, что российские лидеры угнетают свой народ и распространяют ненависть за рубежом.
Однако с времён холодной войны многое изменилось — и кое-что Запад, похоже, забыл. Причина, по которой Запад может проиграть «информационную войну» (а некоторые скажут — «войну дезинформации») с Россией, заключается в том, что он по-прежнему застрял в мышлении эпохи холодной войны 1980-х годов. Он глух к новым изменениям и настроениям, возникающим в России. Он не видит, как меняется глобальный, многосторонний мир. И, что особенно важно, послание Запада стало просто чрезмерно негативным. Невозможно выиграть, снова и снова уходя в негатив на протяжении 25 лет.
Задумывались, почему такие люди, как Владимир Путин, приходят к власти в России? Трудно не заметить, как более чем десятилетие пребывания объектом западных насмешек начинает приедаться. Просто невозможно, чтобы из одной страны на такой постоянной основе исходило столько плохих новостей и страданий.
О столкновении цивилизаций
Столкнувшись с нарастающим кризисом на Украине, Запад оказался смещен в восприятии тем, что происходит в других регионах Ближнего Востока. Первые признаки этого можно было увидеть в 2014 году, когда президент Обама необъяснимым образом упомянул Россию как угрозу № 2 международному миру и стабильности в своем выступлении в ООН в конце сентября. Россияне, вполне понятно, были озадачены.
Затем последовало изменение оптики в мейнстримных СМИ, которое начало размывать границу между «нарративом ИГИЛ» и «российским нарративом». СМИ упоминают боевиков ИГИЛ, Исламский халифат и столкновение цивилизаций, и говорят о российских «боевиках» (а не «сепаратистах» или «борцах за свободу»), восстановлении Советской империи (что каким-то образом сливается с созданием Исламского халифата) и столкновении ценностей между Европой и Россией (которое начинает странным образом имитировать столкновение ценностей между христианством и исламом). Это опасное новое развитие.
Обратите внимание, как мы теперь говорим о «столкновении цивилизаций» между Западом и Россией. Хотя Россия исторически всегда колебалась между Европой и Азией, она никогда не отгораживалась от Запада. Россия — это Европа, и Европа — это Россия. Но тревога по поводу того, что ИГИЛ поощряет столкновение цивилизаций между исламом и Западом, также подталкивает СМИ к тому, чтобы описывать конфронтацию России с Западом в тех же терминах.
Посмотрите на риторику ведущих европейских мыслителей. Джордж Сорос называет Россию «экзистенциальной угрозой», а министр иностранных дел Великобритании Филип Хаммонд называет Россию «единственной величайшей угрозой» для Британии (даже большей, чем угроза со стороны ИГИЛ).
Эта паранойя вокруг столкновения цивилизаций во многом основана на стремительном расширении ИГИЛ на территории государств Ближнего Востока. Стремление создать халифат глубоко тревожно, особенно когда такие группировки, как «Боко Харам» и «Аль-Каида», каким-то образом оказываются связаны как часть некоего глобального террористического бренда. ИГИЛ, кажется, повсюду — мародерствующая армия, которая создаст новую империю. Это облегчает приписывание России аналогичных империалистических амбиций. Если ИГИЛ кроит Ближний Восток, значит, Россия должна стремиться перекроить Европу, верно? Возникает тенденция видеть российские империалистические цели повсюду — стремление вернуть бывший Советский Союз так, словно это некий русский православный халифат.
Это внимание СМИ к зловещему воздействию пропаганды ИГИЛ облегчает восприятие аналогичного типа пропагандистской войны между Россией и Западом. Вместо того чтобы рассматривать позицию России по Украине как просто иной взгляд на проблему — эквивалент палестинской или иранской контр-позиции по сложному внешнеполитическому вопросу — мы видим в этом руку зловещей пропагандистской машины, штампующей ложь.
Упрощая российские мотивы, мы делаем слишком лёгким оправдание военных действий в Украине и всё труднее находим дипломатическое решение кризиса. Это новая логика вашингтонских «ястребов»: если это действительно «столкновение цивилизаций», если русские действительно намерены создать новую постсоветскую империю, тогда их нужно остановить так же, как останавливают ИГИЛ, — войсками на земле и смертоносным вооружением.
Когда-то казалось, что угроза ИГИЛ может подтолкнуть Россию и Запад к сотрудничеству. Теперь же выглядит так, будто угроза ИГИЛ каким-то странным образом ведёт к тому, что Запад захлопывает дверь перед любыми, даже минимальными, дипломатическими возможностями в отношениях с Россией.
О многополярном мире
Шаг за шагом Россия Владимира Путина создаёт альтернативную вселенную новых институтов, систем и глобальных партнёрств, которые во многих отношениях выглядят полной противоположностью того, что Запад предлагал миру со времён распада бывшего Советского Союза.
Европейский союз больше не является единственным экономическим вариантом для молодых государств бывшего Советского Союза — теперь существует Евразийский экономический союз (ЕАЭС), который по сути является политико-экономическим сплавом России и двух её самых лояльных государств-сателлитов — Беларуси и Казахстана. По крайней мере, на данный момент.
Или возьмём стандарт либеральной демократии, который США на протяжении почти 25 лет после распада Советского Союза продвигали среди своих союзников в Европе, на Ближнем Востоке и в Азии. Россия противопоставляет этому собственную версию политической философии, известную как евразийство, которое во многом опирается на идею о том, что Россия — это уникальная цивилизация, способная конкурировать с Западом. Эта концепция утверждает, что сильные моральные ценности имеют значение и что европейские атлантисты каким-то образом утратили почву под ногами в современном мире. Если кратко, евразийство — это результат включения телевизора и наблюдения за тем, как бородатый австрийский трансвестит становится новой мировой поющей сенсацией.
Россия также переписывает правила игры, когда речь заходит обо всех институтах современного экономического мира — таких, как «Большая восьмёрка» (во многом потому, что её из этих институтов исключили). Она работает над отдельными соглашениями с другими странами БРИКС, пытаясь создать новый многополярный мир. И делает это, апеллируя к политической логике, которая интуитивно кажется понятной: современному миру нужен более весомый голос для восходящих гигантов — таких как Бразилия, Индия, Китай и Южная Африка.
Но и это ещё не всё. Существует план заменить доллар США новой резервной валютой, тем самым разрушив фактический контроль Соединённых Штатов над глобальной финансовой системой. Россия и Китай недавно подписали своё первое соглашение о проведении расчётов в национальных валютах. Они называют это «дедолларизацией» мира.
Интернет тоже ждёт совершенно новый облик. В каком-то смысле это реакция на всю историю со Сноуденом. В другом — ответ на рост неуправляемого инакомыслия, ставшего возможным благодаря Сети. Рунет («российский интернет») за последние годы вырос в размерах, и теперь существуют планы избавиться от всех крупных американских игроков и заменить их отечественными фаворитами. А как насчёт GPS для мобильных устройств или автомобильной навигации? У России есть конкурирующая система GPS под названием ГЛОНАСС, а также планы развернуть спутниковые станции ГЛОНАСС на территории США. Это, разумеется, не слишком понравится американским законодателям. Но, с другой стороны, Россия тоже заявляет о своём нежелании поддерживать GPS на собственной территории. Так что пока счёт можно считать равным.
О конфликте вокруг Украины
Представьте себе войну без начала и конца, с непрерывным потоком низкоинтенсивной информационной и экономической войны, с быстро меняющимися коалициями внутри государств и между ними, и с постоянным туманом войны, который затуманивает не только цели тех, кто ведёт боевые действия, но даже тех, кто в них участвует.
Именно такова сейчас ситуация в Украине. События, связанные с украинским кризисом, могут напоминать события ушедшей эпохи — Первой мировой войны, — однако приливы и отливы этих событий носят отчётливо постмодернистский характер.
Было бы слишком упрощённо называть это войной России против Запада или даже войной Москвы против Киева. Это не горячая война и не холодная война. Это не столкновение одной цивилизации с другой. Это, как когда-то предполагал британский политический философ Томас Гоббс, война всех против всех.
И в этой первой постмодернистской войне истина относительна, а не абсолютна. Её можно мельком увидеть, но невозможно постичь. Одним из самых сюрреалистичных аспектов текущего кризиса в Украине стало то, как быстро так называемые эксперты по России вновь ухватились за старый нарратив холодной войны «Запад против Востока» и «Европа против России». Вернулись все старые, уставшие клише холодной войны. Украина как повтор холодной войны? Нет ничего более далёкого от истины: Запад расколот между Европой и США; Европа расколота между теми, кому нужен российский газ, и теми, кому он не нужен; а Украина расколота между Западом и Востоком.
Назвал бы кто-нибудь людей, голосующих за независимость Шотландии, «террористами»? Что произошло после киевского Майдана? Это была спираль насилия, возможная лишь тогда, когда базовые потребности в национальном самоопределении не удовлетворяются. Внезапно слово «сепаратисты» в киевских заявлениях мутировало в «повстанцы» и «террористы», но никто не сделал того же самого в отношении шотландских «повстанцев».
Голосуя за независимость от Соединённого Королевства, шотландские сепаратисты не отвергают капитализм и не отвергают Лондон — они просто считают, что смогут лучше управлять собственными делами. Речь идёт о национальной идентичности, культурной гордости и региональной автономии. Те же самые факторы — в куда большей и, разумеется, более взрывоопасной степени — действуют в Крыму и на востоке Украины. Тем не менее мы сосредотачиваемся на «вежливых зелёных человечках» и теориях заговора, якобы высиженных в Москве, вместо того чтобы говорить о сотнях тысяч перемещённых украинцев, которые «голосуют ногами» и переезжают в Россию.
Наконец, шотландские сепаратисты могут помочь нам понять возможный путь вперёд для Украины, если перемирие «Минск-2» сохранится. Если бы всё сложилось так, как планировали сепаратисты, Шотландия могла бы предоставить одобренный Западом шаблон для Украины. Это могло бы помочь определить немедленные последствия предоставления большей автономии таким регионам, как Донецк и Луганск. Это могло бы дать ориентиры для более масштабных вопросов — от того, вступит ли Украина в НАТО, до того, как выглядела бы граница между Россией и Украиной. Было бы вообще возможно двойное — украинское и российское — гражданство? Стала бы Украина монокультурной или бикультурной? Этот мысленный эксперимент интересен тем, что показывает нам, о чём мы не думаем, когда размышляем об Украине. Мы настолько приучены рассматривать Украину через фильтр холодной войны, что используем те же самые эвристики, что и 25 лет назад, чтобы понять происходящее сейчас в Украине.
Мы видим лишь два соперничающих блока — НАТО против России, — вовлечённых в конфронтацию с принципом «победитель получает всё»; возвращение нового железного занавеса между Россией и Западом; возвращение реал-политики в геополитике; и столкновение цивилизаций между Россией и Европой. Мы инстинктивно воспринимаем любое голосование за независимость в Украине как выбор между двумя радикально разными системами (капитализм против коммунизма, демократия против авторитаризма).
О «кремленологах» и «путинологах»
Во времена холодной войны модным термином для обозначения экспертов по внешней политике России были «кремленологи». Основная идея, разумеется, заключалась в том, что знание того, что происходит внутри Кремля, является единственно лучшим ориентиром для понимания того, что происходит в советском обществе. В результате кремленологи тщательно изучали фотографии парадов в День Победы на Красной площади, чтобы понять, кто находится в фаворе, а кто — нет. Они анализировали официальные речи Коммунистической партии — в том виде, в каком они подавались контролируемой государством пропагандой вроде «Правды», — в поисках намёков на будущие шаги во внешней политике.
Единственная проблема заключалась в том, что кремленологи потерпели неудачу. Причём не просто неудачу, а сокрушительную. В книге The Signal and the Noise, посвящённой данным и прогнозированию, статистик и политический аналитик Нейт Сильвер назвал кремленологов 1990-х годов, возможно, худшими прогнозистами в любой области за всю историю. Несмотря на заявления о том, что они держат руку на пульсе Кремля, они не смогли предсказать одну из крупнейших катастроф XX века — распад Советского Союза.
И опасность сегодня заключается в том, что новое поколение кремленологов — назовём их путинологами — рискует повторить ту же ошибку. Лучшие аналитики по России снова одержимо сосредоточены на одном-единственном человеке — Владимире Путине — и на том, каковы его планы для России. Они настолько зациклены на Путине, что упускают из виду другие широкие процессы, происходящие в российском обществе, а также другие формирующиеся источники власти внутри Кремля.
Речь идёт не только о лавине статей (как академических, так и ненаучных), утверждающих, что знают, о чём думает российский лидер, — но и о поразительном количестве публицистической нон-фикшн литературы, созданной вокруг Владимира Путина. Вымышленный отчёт Бена Джуды о том, о чём Путин мог или не мог думать летом 2014 года — Behind the Scenes in Putin’s Court: The Private Life of a Latter-Day Dictator — особенно выделяется. В нём Путин изображён как фигура, подобная царю, окружённая тихим шёпотом придворных и преданных подхалимов, одержимых историей других российских царей. Мотив царя, безусловно, чрезвычайно популярен при описании Владимира Путина. Неудивительно, что Джуда упоминает, что Путин был поклонником Ивана Грозного, Петра Великого и Екатерины Великой, а также был особенно впечатлён недавним российским художественным произведением Третья империя — о воображаемом Владимире II, «собирателе всех русских земель».
Новейшим участником игры в путинологию стала книга The New Tsar бывшего главы московского бюро New York Times Стивена Ли Майерса, которая пересказывает ряд хорошо известных анекдотов о ранней жизни Путина и заполняет период 2000–2015 годов всеми трагедиями, постигшими Россию за это время — гибелью «Курска», чеченскими войнами, украинским кризисом. Режим Путина, предполагает Майерс, представляет собой пятнадцатилетнюю шекспировскую трагедию. Есть The Man Without a Face Маши Гессен, где Путин изображён как зловещий сотрудник КГБ с минимальными моральными принципами. Есть и Putin’s Kleptocracy Карен Давиши, в которой Путин предстаёт как злой CEO-подобный руководитель гигантской коррумпированной империи.
Эти три мотива — Путин как царь, Путин как коррумпированный CEO и Путин как хитроумный агент КГБ — безусловно, являются самыми популярными. Проблема, однако, в том, что эти мотивы по сути превращают изучение Владимира Путина в игру Google Auto-Complete. Введите в поисковике Google фразу «Vladimir Putin is», и что вы получите? «Putin is bored». «Putin is dead». «Putin is evil». «Putin is powerful». Подставьте все четыре автодополнения Google в текст о Владимире Путине — и статья фактически напишется сама. Очень легко создать мультяшную карикатуру Путина: он злой, он могущественный, он деспот и ему скучно.
Однако, прибегая к этим карикатурным образам Путина, путинологи почти наверняка упускают из виду то, что на самом деле происходит в современной России.
О перспективах американо-российских отношений (взгляд из 2015 г.)
По мере того, как США и Россия всё ближе подходят к полномасштабному военному противостоянию из-за Украины, появляются первые признаки настоящего диалога о российско-американских отношениях. И дело не только в том, что госсекретарь США Джон Керри заехал в Сочи сказать «привет». После более чем года маргинализации со стороны мейнстримных медиа — а некоторые сказали бы, даже остракизма со стороны коллег — уважаемые аналитики внешней политики, предлагающие более нюансированный взгляд на Россию, наконец начинают появляться как онлайн, так и в печати.
Один из недавних примеров — вызвавшая споры статья Джеймса Кардена в журнале The Nation летом 2015 года. В ней он жёстко отвечает на антироссийский уклон в западных медиа, который, по его словам, имеет потенциал трансформироваться в неомаккартизм того типа, который мы в последний раз наблюдали во времена холодной войны. Разумеется, одна статья ещё не образует тенденции. Однако стоит обратить внимание и на другие материалы, появившиеся в последнее время как онлайн, так и в печати. Вопрос в том, является ли всё это лишь вспышкой маргинализированных голосов на обочине американской внешней политики. Или же это часть более масштабной тенденции?
Но если взглянуть на неожиданное появление новых голосов в медиапространстве, становится ясно, что происходит нечто уникальное. Альтернативные точки зрения, ранее считавшиеся крайними, теперь имеют значительно больше шансов попасть в мейнстрим. Идеи, мнения и логика начинают вытеснять чистую «пропаганду» — будь то пророссийскую или антироссийскую. И, что самое важное, в общий поток теперь добавляются более тонкие взгляды, учитывающие как российскую, так и американскую перспективу.
Скорее всего, всё это стало возможным благодаря серьёзности нынешнего украинского кризиса — мы настолько близки к войне, что более хладнокровные головы могут начать брать верх.
Полезно рассматривать медиа исключительно с точки зрения того, как они влияют на политические дебаты в Америке. Чтобы новая идея или концепция вошла в повседневный общественный разговор, она обычно проходит путь от немейнстримных медиа к мейнстримным. На каждом этапе этого пути идея дополнительно перерабатывается или упрощается экспертами, комментаторами и блогерами — так, чтобы о ней можно было легко поговорить на вечернем коктейльном приёме, используя несколько ёмких реплик.
Таким образом, для понимания странного появления настоящего диалога о российско-американских отношениях важны два ключевых элемента. Во-первых, существуют немейнстримные медиа – блоги, соцсети, альтернативные новостные сайты — которые по-своему полезны как питательная среда для идей и талантов; все они в конечном итоге просачиваются в телевидение, газеты и журналы.
Существуют мейнстримные медиа, которые можно представить в лице New York Times, Washington Post и Wall Street Journal. К мейнстриму также относятся крупные «идейные» журналы, которые вы видите на полках типичного книжного магазина Barnes & Noble. Простое эмпирическое правило: если вы не видите издание на полке Barnes & Noble, значит, оно не является мейнстримным.
Если движение за мир в Европе наберёт силу, это может в конечном итоге убедить редакционную коллегию New York Times пересмотреть свою позицию по России. И, что ещё важнее, это стало бы окончательным «встраиванием в мейнстрим» взглядов, сочувствующих геополитическим озабоченностям России.
В конечном счёте логика и разум могут одержать верх над идеологией и пропагандой на рынке идей — и это хорошо, будь вы в Вашингтоне или в Москве. Это означает, что мы ближе к прекращению насилия на востоке Украины и к выработке более надёжной системы безопасности для многополярного мира.
О российской «мягкой силе»
Появление новых идей о России может и не изменить макровосприятие России в мире, но, по крайней мере, оно может помочь предотвратить военную катастрофу в Европе.
Забудьте о проведении ещё одной Олимпиады за 50 миллиардов долларов — вполне возможно, что лучшая российская «мягкая сила» сегодня заключается в хлопковой футболке за 5 долларов. Вспомним, что во время своего недавнего дипломатического визита в Россию в мае 2015 года Джон Керри получил от своего российского коллеги Сергея Лаврова футболку ко Дню Победы (а также корзину сочинских помидоров). Это небольшой шаг вперёд в «футболочной дипломатии», но он всё же намекает на то, что бывшие соперники времён холодной войны — Россия и Соединённые Штаты — на самом деле могут иметь больше общего, чем принято считать.
Однако России нужен совершенно новый эстетический подход к футболкам. Те футболки «Победа», приуроченные к 70-летию Дня Победы, которые Лавров подарил, выглядят жутковато — трудно представить кого-либо, даже патриотично настроенных россиян, разгуливающих в таких футболках. Как бы ни были они аляповаты, футболки ко Дню Победы всё же стоят на ступень выше футболок, украшенных изображениями Путина, которые, судя по всему, сейчас популярны в России.
Проблема в том, что, когда речь заходит о дизайне российских футболок, существует, по сути, всего два варианта — либо китчевые советские футболки (в духе «МакЛенина»), либо чрезмерная безвкусица, возникающая при смешении западной поп-культуры с российской политической культурой. Прогуляйтесь по Арбату в центре Москвы (или посетите любую туристическую достопримечательность в России) — и вы увидите, что выбор для западного туриста, желающего увезти с собой небольшой фрагмент подлинной российской культуры, крайне скуден.
Вот идея: создать совершенно новую российскую эстетку футболок, которая меняла бы восприятие России, не будучи при этом откровенно политической. Что-то такое, что можно было бы носить в центре Манхэттена, не рискуя быть заклеймённым как апологет Путина. Что-нибудь с тёплым, уютным русским медведем, объединённым с западным мемом поп-культуры — например, в духе «Make Music, Not War», — вполне могло бы сработать.
Суть в том, что такой дизайн футболки сочетал бы мгновенно узнаваемую российскую иконографию — скажем, медведя и балалайку — без прямого упоминания России. Этот дизайн смягчил бы образ русского гризли, превратив его в милого медвежонка, бренчащего на балалайке где-нибудь в украинских лесах. И при этом использовал бы хорошо известный лозунг «Make Music, Not War», делая такую футболку социально приемлемой для ношения в общественных местах в знак протеста против американского военного вмешательства в Украине. Эй, даже если вы и не большой русофил — никто ведь не любит войну, верно?
Нетрудно представить, как такая эстетика дизайна могла бы снова и снова воспроизводиться, используя схожие типы мгновенно узнаваемой российской иконографии. Можно вообразить футболки с российской тематикой — с танцовщиками Большого театра, спутником, русскими самоварами или снежными зимними пейзажами с тройками. Подобные футболки вы постоянно видите в США — это делают крупные державы «мягкой силы». Классический американский ритейлер Gap, например, делает это для Британии и Франции. Вы увидите изображение Эйфелевой башни и простую фразу вроде «Je t’aime» или «Bonjour». Вам может не нравиться француз, поедающий багет, но с фразой «Я люблю тебя» или «Привет», трудно спорить.
Почему Россия не может делать то же самое в рамках новой кампании «мягкой силы»? Представьте послание («Я люблю тебя»), полностью очищенное от какого-либо идеологического содержания. «Из России — с любовью». И футболка тоже.